The article has been automatically translated into English by Google Translate from Russian and has not been edited.

Возвращение

Спустя всего лишь год от той же Мариночки Николаевны придут другие фотографии. Реконструированная, покрашенная бронзой статуя солдата, дорожка, бордюр, ограда, две огромные мраморные доски, на которых золотыми буквами высечены все имена, в алфавитном порядке, и крупным планом, на отдельной фотографии, чтоб разглядеть и не сомневаться, надпись: «Красноармеец Топоровский И.П.»

Черная тетрадь переплетенных писем с войны от погибшего в 43-м моего деда Исаака Топоровского, вечно пахнущая классным журналом из-за потертого дерматина, была нашей главной семейной реликвией всегда.

Черная тетрадь
Хранят так много дорогого
Чуть пожелтевшие листы…
В. Крафт
С годами ее украсили картинкой из юбилейной газеты брежневских парадно-застойных лет. Позже еще где-то обнаружилась неиспользованная настоящая хлебная карточка, вклеили и ее. Фотография деда-героя в семье оказалось одна. В начале войны сфотографировались всей семьей, в стандартных позах — нарядные родители, две младшие девочки на руках у папы и мамы, старший сын, десятилетний Бенка, посерединке. Лица не очень радостные, но улыбающиеся. Один экземпляр поставили в рамку, другой разрезали на части, чтоб поместилась в карман гимнастерки. 38-летний Исаак к началу войны был для войны переростком. Таких, видимо, стали брать не сразу, а только в сорок втором, когда потери превысили ожидаемые. От фотографии до гибели — всего два с половиной года, 35 писем. Те куски семейной фотографии так до конца и лежали в боковом кармане гимнастерки, а в то утро, 18 июля 1943 года, запачкались кровью. Парень, тоже из Баку, уцелевший в том бою, принес их семье с подробным описанием места захоронения. Но ни имени того парня, ни описания в анналах семейной истории не сохранилось.
Каждый год 9 мая семья доставала тетрадь-реликвию, прислоняли ее на столе к вазе с красными гвоздиками и ждали телеминуты молчания.
Бабушка Сима, овдовевшая в том 43-м, никогда не вышла замуж. С тремя детьми, без профессии, совсем на себя махнула рукой. Ее никто и не звал замуж. Хотя нет, в 47-м приехал Илья, младший брат погибшего мужа, хотел по старой еврейской традиции жениться на вдове брата. Она, смеясь, отказалась. Она всегда смеялась и смешила окружающих. 9 мая не справляла. Черную тетрадь в руки не брала. Фотографию погибшего мужа увеличивать не стала. А вот в начале августа (в Тиша бе-Ав), каждый год украдкой доставала из шифоньера суконный талес, ставила на него блюдце с поминальной свечой и шептала поминальную молитву. Это был день разрушения и Ее Храма…
Так бережно хранимая черная тетрадь дожила до нашего отъезда из СССР, благополучно прошла все таможни и поселилась в семье Топоровских, но уже в Америке. Ее листали и рассматривали ветераны и коллекционеры. Хотели купить, просили продать, подарить… Не продали и не подарили. Подробно и скрупулезно содержание тетради не изучал никто.

Извещение
Безымянных могил не должно быть на свете…
На последнюю страницу тетради вклеили извещение о гибели. Единственный официальный документ с подписью и печатью. В извещении было указано, что призванный в 42-м из Баку Топоровский Исаак Пинхасович родился в деревне Стеблив, Черкасского района, а также где погиб и где похоронен. Две последние из девяти строчек сообщали, что это документ для возбуждения ходатайства о пенсии соответственно приказу НКО №138.
Так появилась ежемесячная пенсия вдове и троим детям в размере 160 рублей до денежной реформы 1961 года и 16 рублей после. Этих денег «хватило» бабушке, чтоб прожить в маленькой конуре, которую трудно назвать квартирой, длинную и сложную жизнь до смерти в ноябре 1974 года. То есть тринадцать — с ним и тридцать один — без него. Как-то смогла вырастить и выучить всех троих детей, дождаться четверых внуков, купить старшей внучке (то есть мне) место в первом ряду балкона крохотной бакинской синагоги на 50 лет вперед, где в праздники оно все равно было занято, а в будни пустовал весь зал, и завещать сыну Бенке (то есть моему папе) написать на ее надгробном камне имя погибшего мужа и дату гибели…
Завещание выполнили. Казалось, надпись на мраморе упокоила душу погибшего и успокоила души живых. Вклеенное в черную тетрадь извещение больше не читали, как и письма, но бережно хранили.
Перед отъездом в иммиграцию извещение легализовали для ОВИРа, после чего оно окончательно превратилось из документа в экспонат семейного музея. Музея величиной в тетрадь.

В 2003-м старшая внучка из Америки (то есть я) приехала в Москву в гости и встретилась с двоюродным братом Ильей из Израиля, работавшим в Москве на ответственной должности в посольстве Израиля. После более чем двадцатилетней разлуки не могли наговориться. Когда заговорили об общем деде-герое, то оба стали сетовать на то, что надпись на памятнике бабушке в Баку — это самообман. И решили во что бы то ни стало найти могилу…
На долгий поиск ушло шесть лет. Поиск почти увенчался успехом. Место гибели — на границе между Курской и Орловской областью, восточнее деревни Марфинка, братская могила — в селе Нижний Даймен. У могилы даже есть паспорт, в паспорте все 425 имени погибших в том бою героев, включая Топоровского И.П., но на памятной доске только 113 имен, без Топоровского И.П. То ли не уместили, то ли…

Марина и последний бой
Есть женщины в русских селеньях…
Н.А. Некрасов
Последний бой за право быть в списке погибших не только в паспорте могилы, но и на мраморной доске продолжался еще два года.
Соучастников сражения было много: случайные посредники, готовые за небольшое и не очень небольшое вознаграждение просто добавить одно имя на памятнике, официальные лица, извиняющиеся за отсутствие достаточных средств, вежливо отсылающие, грубо отвечающие, Иван на Петра кивающие, отбой в трубку дающие, удивленно пожимающие плечами, пальцем у виска вертящие, глаза закатывающие, насмешливо улыбающиеся… Настоящей оказалась только одна — работающая в военном комиссариате Курской области Крестинина Марина Николаевна. Она выслушала, ничего не попросила, ничего не обещала, не стала хвастать своим личными участием в деле, чтоб сделать должницей заокеанскую даму. Она написала родное и теплое письмо, которое сразу вселило надежду. Она, не переспрашивая, сразу поняла, что недостаточно добавить одно имя, только все найденные и выясненные за эти 49 лет со дня появления мемориала на центральной усадьбе сельского совета в трех километрах от деревни Марфинки. Так нас стало двое одержимых против всех остальных.
Не только окружающие считали идею утопической, я и сама боялась поверить. А Марина, вернее, Мариночка Николаевна продолжала пересылать и вручать мои письма по инстанциям. Храни ее Б-г, и спасибо ей огромное!
На юбилее папы (того самого Бенки) я вручила фотографию белого трехметрового воина из гипса, стоящего на месте захоронения, с уже стертыми 113 именами на доске под скульптурой и сопроводительное письмо от Марины Николаевны. Это был печальный, но очень дорогой подарок. Наверняка даже свято верящий в возможности дочери папа не предполагал, что спустя всего лишь год от той же Мариночки Николаевны придут другие фотографии. Реконструированная, покрашенная бронзой статуя солдата, дорожка, бордюр, ограда, две огромные мраморные доски, на которых золотыми буквами высечены все имена, в алфавитном порядке, и крупным планом, на отдельной фотографии, чтоб разглядеть и не сомневаться, надпись: «Красноармеец Топоровский И.П.»

Новый, красивый, величественный памятник!
Желание не откладывать поездку в Курскую область до 70-летия сражения под деревней Марфинкой и у меня, и у папы возникло сразу. Это и понятно. За эти 69 лет было столько круглых юбилеев, столько торжественных, радостных и грустных, дат. Множество братских и солдатских могил, ассоциирующиеся в нашем сознании с потерянной, казалось, не существующей могилой отца и деда, на которые мы возлагали цветы или камешки в разных городах и странах, как камень на сердце, давили от стыда и боли. А кто возложит цветок или камешек на настоящую могилу… Ехать и как можно скорее. Но! Именно в момент вручения папе фотографий… мне вдруг до боли захотелось (впервые) прочитать, досконально изучить и постараться прочувствовать, понять, угадать между строк эти письма в черной тетради.
Почему только теперь? Ведь эти письма хранятся в нашей семье всю мою сознательную жизнь. Может, потому, что теперь не стыдно было бы смотреть деду в глаза и читать эти письма…

Письма
Я не просто прочел — я как путник прошел то письмо…
Константин Симонов
Расшифровка и осмысление этих писем достойны романа о местечковом еврее, пережившем погромы, революцию, генерала Деникина, закрытие суконной фабрики в Стебливе, на которой работали и отец Пинхас, художником по тканям, и братья отца, и сам юный Исаак там выучился ткацкому делу. Когда красные громили фабрику, все фабричное имущество валялось на улицах. Маленький старый ковроткацкий станок, даже станочек, подобрали в дом. С ним переехали в Белую Церковь, всю неделю всей семьей ткали коврики, а по воскресеньям ездили на ярыд (базар) продавать. Там и познакомились с детьми почтенного Шаи Янкелевича Когана из местечка Жашкова, Симой и Наумом. Сима, в отличие от Исаака, не слыла первой красавицей Жашкова, и семья не слыла богатой, зато почтенного Шаю уважало все местечко. Как положено левиту, он сидел в жашковской синагоге рядом с Арон-Койдешем (шкафом для хранения Торы), лицом к молящимся. Почтенный Шая собирался с семьей уезжать в Баку, Исаак посватался к Симе и вместе со всем семейством стал собираться в Баку. Маленький ткацкий станок взял с собой, он кормил всю семью до самой войны, а потом простоял на подоконнике в бакинской квартире-конуре на улице Полухина до самой похоронки.
Самое невероятное, что между строк в этих письмах пересеклись судьбы двух моих дедушек, никогда не встречавшихся в жизни. Второму, с маминой стороны, Борису Ароновичу, повезло: он не погиб на войне, у него начался туберкулез и его комиссовали. Он, музыкант-самоучка и профессиональный парикмахер в одном флаконе «Шипра», дожил до 70, тихо харкал кровью и терпел унижения и обиды за все и от всех. Над ним подшучивали, его футболили из парикмахерской в парикмахерскую, из смены в смену, он не жаловался, не хныкал, был всем доволен. Он явно стеснялся того, что не прошел через войну и не имел боевых орденов. Его, единственного деда, я, единственная внучка, обожала. И вот, прочитав письма, я обнаруживаю, что над красноармейцем Исааком Топоровским, немолодым местечковым евреем с выраженным еврейским акцентом, несмотря на высокий рост и наработанные ткацким станком мускулы, там, на фронте, насмехались точно так же, если не хуже. Футболили из части в часть, из города в город, с одного фронта на другой… Его, «переростка», не воспринимали всерьез. 35 писем из разных городов, где он оказывался, не зная, куда едет — куда везут. Он настолько не был готов и не разбирался в войне, что безропотно шел из воздушной дивизии в пехоту или в разведку. Он везде был неуместен и везде старался быть полезным. При этом по-собачьи тосковал по своей семье, на фоне ужасов фронта думал только о том, как они там… и тоже не жаловался. К молоденьким мальчикам относился, как к своим младшим братикам, которые тогда тоже были где-то на фронте. Стрелял плохо — над ткацким станком испортил глаза. Зато после боя выносил с особым самозабвением по собственной инициативе не только раненых, но и убитых. И уж совсем тайно над каждым молился. И в письмах, обходя цензуру, на идиш (русскими буквами) просил всех своих молиться за победу. В страшном бою за Марфинку 17 июля 1943 года он уцелел, о чем сообщил в последнем письме. А ранним утром 18 июля пошел один искать на поле, может быть, еще живых и… подорвался на мине. Недописанное письмо, запачканные кровью куски той семейной фотографии принес вдове и детям однополчанин-бакинец в 1946-м.
А к внукам и правнукам незримо, но почти осязаемо, красноармеец Исаак Пинхасович Топоровский вернулся только в 2012-м. И вернулся с Победой.

Анна Топоровская,
Балтимор

Разное


 
1011 запросов за 5,505 секунд.