Знаменитое танго «Журавли» и его авторство

Александр Вертинский

Александр Вертинский

Текстовой основой танго «Журавли» («Здесь, под небом чужим, я, как гость нежеланный…»), получившего широкое распространение в послевоенном СССР, послужило стихотворение русского поэта второй половины ХIХ века Алексея Жемчужникова «Осенние журавли» (1871 г., юг Германии).
Хотя имя автора музыки остается неизвестным, по мнению самой известной исполнительницы шлягера Аллы Баяновой, им был Александр Вертинский. К сожалению, Алла Николаевна ничем не подтвердила свою версию. Знакомство с одним эпизодом творческой биографии Александра Вертинского заставляет внимательней отнестись к мнению певицы.
Осенью 1922 года, во время своих румынских гастролей, певец, полный обиды и негодования за оказанный ему местными властями прием (какое-то время он даже находился в Бухаресте под арестом), увидел пролетавших по чужому небу журавлей. Как же было не вспомнить хорошо знакомое стихотворение А. Жемчужникова, регулярно включавшееся в переиздания дореволюционного «Чтеца-декламатора», выходившего в Киеве — родном городе Вертинского?
Сквозь вечерний туман, мне,
под небом стемневшим,
Слышен крик журавлей
все ясней и ясней…
Сердце к ним понеслось,
издалека летевшим,
Из холодной страны,
с обнаженных степей.
Вот уж близко летят и,
все громче рыдая,
Словно скорбную весть
мне они принесли…
Из какого же вы неприветного края
Прилетели сюда на ночлег, журавли?..
И вот, как мне кажется, в ностальгическом порыве Вертинский переделывает это стихотворение (была у артиста такая слабость: достаточно вспомнить его «Письмо Есенина», «Старомодный романс» и «Дорогой длинною») следующим образом:
Здесь, под небом чужим, я,
как гость нежеланный
Средь угрюмых людей,
незнакомой земли,
Слышу крики и плач,
вижу птиц караваны —
Подлетают, спеша,
на ночлег журавли.
Вот уж близко летят и,
все громче рыдая,
Словно скорбную весть мне они принесли
Из соседней страны, недалекого края,
Где последний ночлег на полях провели.
Там опала листва,
там уж солнце без силы,
Тихо савана ждет, холодея, земля,
В обнаженных лесах
воет ветер унылый,
Но мне мил этот край —
то отчизна моя.
Завтра вновь полетят
над холмистой страною
Мимо маленьких сел и больших городов,
Чтобы в жарких равнинах
услышать весною
Своей ласковой родины радостный зов.
(Моя реконструкция, сделанная на основании классического и четырех анонимных текстов. — Н. О.)
Вероятно, одновременно со стихами появилась мелодия. Почему-то мне кажется, спустя много лет она была использована автором для первого куплета романса «Дорогая пропажа», написанного в Китае на стихи поэта-эмигранта Михаила Волина (в последующих ее плавно сменяет другая).
В Польше, куда артист прибыл из негостеприимной Румынии, случай свел его с замечательным музыкантом и композитором еврейского происхождения, королем польского танго Ежи Петербурским (без «г») (настоящая фамилия мелодиста, годы жизни: 1895–1979). На время гастролей он стал аккомпаниатором Вертинского. Они так подошли друг другу, что позже, в начале 30-х, на польской фирме «Сирена-Электро» записали программу из 24 песен и романсов.
Однако в стране, где русского артиста приняли очень тепло и радушно, спеть легкоранимым полякам такие строки, как «здесь, под небом чужим, я, как гость нежеланный…», казалось верхом бестактности. Но с аккомпаниатором, бывшим российским подданным, Вертинский все же поделился своим проектом. Тут-то и проявилось известное танговое чутье Ежи Петербурского: и сюжет, и стихотворный размер «Журавлей» были типично танговыми. Вместо уныло-сентиментального напева своего партнера он предложил мелодию, по духу близкую тем, каких сочинил немало. Назову лишь общеизвестные «Танго-милонга», «Утомленное солнце», «Ты и эта гитара». Напетая Ежи на текст Вертинского мелодия превращала «Журавлей» в многообещающий шлягер, и артист не мог не оценить подарка своего польского партнера. Однако публично исполнить это танго в Польше он так и не решился.
Возможно, это было сделано во второй половине 20-х во Франции или Германии, но, скорее всего, впервые «Журавли» в его исполнении прозвучали в 1929 году в румынской Бессарабии, куда он снова приехал с гастролями. К тому времени новые власти этой провинции несколько остепенились. Однако по-прежнему оппозиционно настроенное по отношению к ним русскоязычное (в значительной части еврейское) население бывшей российской губернии, как никакое другое, могло оценить ностальгическую песню и сразу понять, где именно являлся артист нежеланным гостем и небо какой страны (разумеется, Румынии!) казалось ему чужим. По какой-то причине пребывание Вертинского в Бессарабии на этот раз было недолгим: вскоре он перебрался в Северную Буковину, а оттуда возвратился в Париж. Но и этого хватило, чтобы яркое мелодичное танго осело в музыкальной памяти очарованных артистом слушателей.
Увы, увековечить его в нотном издании или на пластинке Вертинский не мог: слова были, мягко говоря, не совсем его, а музыка и вовсе чужая. Как минимум требовалось согласие Ежи Петербурского. Однако вряд ли маститый композитор, окончивший Варшавскую консерваторию, согласился бы фигурировать в качестве автора мелодии к стихам сомнительного, с точки зрения авторского права, происхождения. Конечно, Вертинский при желании мог бы напеть на пластинку классический текст А. Жемчужникова, и тогда, скорее всего, осложнений бы не возникло. Но попробуйте среди его вокального наследия найти хоть одно танго, в котором ни слова, ни музыка не принадлежали бы исполнителю. Петь же столь архаичный текст, как «Осенние журавли» Жемчужникова, на свою собственную мелодию было для него совершенно неприемлемым.
Думаю, что, исполняя в 1929-м в Бессарабии это танго, Вертинский, наученный горьким опытом общения с румынскими властями, в качестве автора слов объявлял «старого русского поэта Жемчужникова» — вопросы цензурного порядка, таким образом, снимались. Имя композитора Александр Николаевич, очевидно, опускал, тем более что никакими договоренностями с Ежи Петербурским не был связан. А слушатели воспринимали это умолчание как обычную авторскую скромность. Таким образом, в памяти бессарабцев остались: Жемчужников как автор слов, Вертинский — музыки.
Попав в русскоязычную среду Бессарабии, песня, разумеется, там не задержалась и вместе с носителями языка двинулась в глубь Румынии. Не исключено, что кем-то из симпатизирующих СССР самодеятельных авторов с годами в текст вносились изменения, наподобие следующего: «Там есть право на труд, // Там меня понимают» (из поздней интерпретации Аллы Баяновой, зафиксировавшей отголосок советской пропаганды 30-х годов относительно статьи сталинской конституции, устанавливающей право каждого гражданина на труд). Напомню, что с середины 30-х певица практически постоянно проживала и концертировала в Румынии.
Услышанная и, возможно, в очередной раз «отредактированная» кем-то из советских военнослужащих, оказавшихся в конце войны в тех краях, песня под трофейные аккордеоны отправилась в СССР. При этом журавли из осенних превратились в весенние. Но иначе и быть не могло: в апреле 1945 года советские бойцы взглядами провожали их на родину: «…Им откроет объятья // Дорогая страна и Россия моя».
В Москве песня была подхвачена предприимчивыми музыкантами из подпольного «Джаза табачников». Записанная с помощью трофейного немецкого рекордера голосом мнимого Лещенко на самодельную болванку и растиражированная с помощью рентгеновской пленки, к началу 50-х она сделалась общеизвестным ресторанным шлягером. По популярности он затмил еще одно завезенное из тех же краев танго — «Тоска по родине» («Я иду не по нашей земле…») Жоржа Ипсиланти и Георгия Храпака. Но даже совершенно новый текст советского поэта-песенника В. Зубина, напетый в 1954 году на пластинку ленинградской артели «Пластмасс» солисткой Ленэстрады Ольгой Кравченко (автор музыки, разумеется, не указывался), был уже не в состоянии одолеть так и оставшихся навсегда в памяти советских людей «чужого неба» и «нежеланного гостя».
Возражения некоторых скептиков, приводивших слова Вертинского (после его возвращения в СССР) о том, что это «изделие господина Лещенко» не имеет к нему отношения, на мой взгляд, неубедительны. Во-первых, сложно доверять опровержению, содержащему заведомую неправду: Лещенко «Журавлей» не сочинял и никогда не пел. Во-вторых, оказавшись в СССР, Вертинский столкнулся с фактом поразительного распространения этого танго, первоначальный текст которого был не только чудовищно искажен, но и «приватизирован» неким псевдо-Лещенко, а также другими самодеятельными исполнителями. Среди них даже нашелся «наглец», пытавшийся петь в манере Вертинского. Вступать с этой публикой в заочный поединок Александр Николаевич считал ниже своего достоинства. Настоящего же Петра Лещенко он откровенно не любил. Эти обстоятельства объясняют его категорический отказ возвратиться к давно не исполняемому произведению.
Не могу не заметить, что стихотворный размер, в котором написаны «Осенние журавли», был у Вертинского одним из самых любимых. Об этом свидетельствуют следующие стихотворения и песни нашего Орфея: «Принцесса Мален» (1920, Константинополь), «Концерт Сарасате» (1927 или 1929, Черновцы), «Сумасшедший шарманщик» (1929, Румыния), «Шанхай» (1939, Шанхай) и др. Образ улетающих птиц также нередок в его творчестве. Первое, что приходит на память: «…И гонит в ослепительной лазури // Птиц дальний караван» («Танго “Магнолия”», 1929). А вот менее известные, но важные для нас строки: «…И душа вернется // К милым берегам // Птицей, что устала // Петь в чужом краю…» («Иная песня», 1943, Шанхай).
И еще один момент. «Журавли», напомню, начинаются строкой «Здесь, под небом чужим…». «Чужое небо» — название третьей книги стихов Николая Гумилева — одного из любимейших поэтов Вертинского.
Однако пора вспомнить о Ежи Петербурском. Что же, он так и смирился с утратой авторства? Думаю, не совсем. В 1947-м он перебрался в Аргентину, где много лет руководил одним из столичных театров, писал и аранжировал музыку, сотрудничал с местными композиторами. Не знаю, напел ли он так же, как некогда Вертинскому, или помог в работе над очередным шлягером аргентинскому композитору Эктору Вареле. Но на одной из аргентинских пластинок начала 50-х гг. появилось танго «Как же поздно ты пришла!» (муз. Э. Варелы, сл. К. Вайсса), в куплетной части которого прослушивается мелодийно-гармонический ряд «Журавлей». Правда, он положен на более живой ритмический рисунок, а самой красивой частью этого танго является припев, не имеющий с «Журавлями» ничего общего.
P. S. Уже завершив статью, от друга-филофониста, постоянно общающегося по Интернету с известным музыковедом, композитором, литературоведом, профессором кафедры русской филологии Павлодарского государственного педагогического института Н. Г. Шафером (кстати, уроженцем Кишинева), я с удовлетворением узнал, что Наум Григорьевич давно придерживается мнения, что автором музыки вспоминаемого танго является Ежи Петербурский.
Николай ОВСЯННИКОВ, Москва

Культура


 
995 запросов за 3,229 секунд.