Евгения Краснер: «Били просто так, как развлечение…»

Евгения Краснер- «Били просто так как развлечениеИнтервью с Евгенией Краснер было взято в рамках программы Фонда Стивена Спилберга «Пережившие Шоа» в Украине и США. При всем трагизме жизненных ситуаций, которые выпали на долю Евгении, ее рассказ, перемежавшийся еврейскими, украинскими, немецкими и английскими словечками, был полон юмора. Она как будто смеялась над своей судьбой.
– …Я не могу понять, как тогда, в самом начале войны, взрослые люди не понимали, какая грозит опасность, особенно евреям. Был такой богач по фамилии Вольфензон, так он всех убеждал, что немцы — цивилизованная нация, откроются новые предприятия, магазины, возвратится частная собственность и всем будет хорошо. И это в то время, когда уже была оккупирована большая часть Европы, а евреев массово уничтожали. Из Шпикова эвакуировалось только несколько руководящих работников сахарного завода, все остальные не сдвинулись с места. Когда стрельба была слышна совсем близко, у близлежащих сел, мы все попрятались в подвале. А на следующее утро в местечко вошли немцы. По-моему, это было в пятницу, потому что тетя Мындя замесила тесто для хлеба.
В нашем доме поселились два немца, и они нас не трогали. Они были очень чистоплотны, умывались каким-то пахучим мылом, курили сигары, я помню все эти запахи. Перед самой войной мой брат простудился и заболел. Диагноз врача: мокрый плеврит. Когда немцы увидели его, больного, тут же засуетились, испугались тифа: «Das ist tifus!» А моя мама: «Nein, nein. Bei dem Jungen nur die hohe Temperatur». Это были проходящие войска. Здесь еще не было устоявшейся власти. Затем стали говорить о каких-то «самостийниках», украинцах, якобы они — власть. После них, когда территория от Буга до Днестра была Гитлером передана под владение Румынии, так называемая Транснистрия, здесь наступила румынская власть. Уж не знаю, к счастью или несчастью. Скорее всего, все-таки к счастью.
В других местах, как, например, в Гайсине или в Виннице, евреев просто расстреливали. Румыны тоже вели себя по-разному, изверги были и среди них, но были и менее жестокие. Но возмущает поведение наших, доморощенных, украинских негодяев. Как же так?! Был пастух, пас нашу корову, Василий Паламарчук его звали. Каждый день приходил и забирал все новые и новые вещи. Помню, мама ему говорила: «До яких пiр ти будеш приходити? Ти ж учора був». — «Доти, поки не будете жити, як Кунicи». А это была беднейшая многодетная семья в Шпикове. Были полицаи, бывшие одноклассники моего старшего брата. Был такой Женька Ганджук, страшный полицай.
Одновременно было создано гетто на улице Шолом-Алейхема. Туда собирали людей со всего местечка и вселяли в дома, по 25–30 человек в дом. И наша семья также попала в чужой дом. Многие евреи жили в близлежащих селах и, поскольку там не было гетто, их свозили сюда, к нам. Так, вместе с нами находился доктор Штивель из Юрковки. Это он оказывал помощь моему брату. Забегая вперед, скажу, что брат мой умер в концлагере.
Расскажу эпизод из моего детства в гетто. Однажды мама на рассвете (я этот рассвет буду помнить, сколько жить буду) послала меня в наш дом, где мы жили до гетто. Понадобилось снять с чердака ­какую-то утварь. И тут меня «застукал» полицай Остапов. Обнаружив меня, «преступницу», нарушившую границу гетто и посмевшую зайти в свой бывший дом, этот мерзавец изо всей силы ударил меня, ребенка, плеткой. Я эту нагайку, мои слезы от боли, от обиды помню до сих пор! Если еще можно понять жестокость немцев, румын, венгров — это захватчики, оккупанты, это — война, то как понять украинских полицаев, с которыми еще вчера вы были в теплых, дружеских отношениях.
Я не делю людей по национальному признаку. Понятно, что мы гордимся представителями нашей умной, талантливой нации. Это Эйнштейн, это Кобзон, это Быстрицкая, это Гилельс — можно долго перечислять. Но есть множество представителей других национальностей, которых уважаю и люблю. Разве я не люблю Майкла Джексона, Сильвестра Сталлоне? И американский президент мне нравится, и Стивен Спилберг, тоже прекрасный мужчина. Я знаю этих людей благодаря телевизору, поэтому их и назвала. Хочу пожелать им всем счастья и здоровья…
Excuse me, я немного отвлеклась от основной темы. Уже в Шпикове была устоявшаяся румынская власть, был Претор, уже была ненавистная украинская управа во главе с Олексой Щербатюком, который избивал мою маму. И вот 6 декабря 1941 года всем евреям было велено собраться на Базарной площади с вещами. Когда всех собрали, погнали в окружении румынских жандармов и полицаев с собаками. Поход этот был очень трудным и опасным. Кто не мог идти, расстреливали на месте. Трупы, трупы, множество трупов оставалось прямо на дороге. Когда уже сейчас беседуешь с пожилыми украинцами, они сочувственно сетуют: «Як же вас гнали, скiльки було мертвих на дорозi!»
Так пригнали нас в село Рогозное. Основную массу людей привели в местный клуб, довольно большое здание. Рядом с клубом размещался медпункт, туда нас и поместили. На следующее утро до нас дошло, что мы попали в лагерь. С охраной, с полицаями, с лагерными порядками. И опять же, разные были полицаи. Запомнила, что особой жестокостью отличался полицай по фамилии Майкоса. Очень многие наши земляки остались навсегда в земле села Рогозное. Испытываю угрызения совести, что до сих пор не отдали должное этим людям: нет там ни памятника, ни памятного знака.
Как я уже говорила, были плохие полицаи, а были и не такие агрессивные. Там, в Рогозном, была тетя Фаня Гершунова, женщина, скажем так, свободных нравов. У нее были добрые отношения с полицаем по имени Платон. Этот Платон иногда позволял нам выйти в село и на поля, где мы добывали на пропитание то подгнившую картошку, то мерзлую свеклу. Иногда удавалось что-то выпросить у сельчан. Очень многие там умерли с голоду, я думаю, не меньше пятисот человек. Кроме шпиковских, других узников там не было.
Когда нас осталось в живых меньше половины, видимо, чтобы не держать для нас охрану и жандармов, в один из зимних дней 1942 года нас собрали и погнали в Печору. Опять мы натерпелись по дороге, били просто так, как развлечение. Как известно, Печорский лагерь размещался на территории бывшего имения Потоцких, а до войны это был военный санаторий. Надо же такому случиться, что в свое время мой старший брат, майор, отдыхал в этом санатории, а впоследствии там нашли свой последний приют отец и мама. Такие в жизни бывают перипетии. Нас разместили на третьем этаже главного корпуса, левое крыло. Окна выбиты, жуткий холод. В одной небольшой комнате разместились: наша семья, пять человек; дядя Шлойма и тетя Шейва; какие-то люди из Крыжополя; потом появились люди из Румынии, из Молдавии. У меня там появилась подружка, румынская девочка Туца, она даже научила меня петь румынские песенки.

– Можете исполнить?
– Попробую вспомнить. (Евгения тут же спела песенку на румынском языке. — М.Б.) Я не знаю смысл всех слов, которые пела, просто детская память сохранила мелодию и слова песни. Хотя несколько слов бытового смысла запомнила. Людей в том лагере было огромное количество. Мы там застали тульчинских, крыжопольских, а многие прибывали и прибывали при нас. Excuse me, я забыла вам рассказать еще о Рогозном. В одно январское утро мы просыпаемся, я смотрю — мамы нет. Не успела я зареветь, как мне старшие велели молчать: мама пошла в Шпиков. Какая-то женщина договорилась с полицаем, и тот разрешил маме выйти. Цель была взять еще какие-то уцелевшие вещи и выпросить что-то из еды. Мама оделась под крестьянку: кожух, платок, валенки — и пошла. Кстати, наш кожух прошел с нами весь военный период, все этапы пути и сохранился до сих пор. Правда, мы им сейчас не пользуемся по прямому назначению, на зиму прикрываем им картошку и сохраняем как реликвию.
Не успела мама зайти в местечко, как на окраине Шпикова ее узнала местная крестьянка и тут же сообщила в жандармерию. Кончилось тем, что маму схватили, избили так, что живого места на ней не осталось, оставили на ночь в погребе и только на следующий день чуть живую на санях привезли в Рогозное. Естественно, без вещей и без еды. Можете представить, как мы переживали все это время. Мама еще долго болела после того избиения, были повреждены легкие, был сильный бронхит, постоянный кашель.
Теперь возвращаюсь в Печору. У входа в санаторий были такие две пристройки. Там всегда дежурили румыны и полицаи, у них была плита, у которой они грелись. Однажды мой брат видел, как эти изверги посадили на раскаленную плиту еврейского мальчика и этим потешались. Еще в этом лагере делали какие-то прививки, от которых люди заболевали.

– Кто делал прививки?
– Говорили, что некий врач по фамилии Вишневский. Якобы против тифа. А на самом деле к лету 1943 года началась повальная эпидемия дизентерии, брюшного и сыпного тифа. Кушать нечего было. Но, наверное, Б-г нам помогал, я не знаю. В Виннице жила наша тетя Броня, Голуб по мужу, который был родом из села Велыка Вулыга. А в селе остались его сестра с дочерью. Это была тетя Параска и ее дочь Домна по фамилии Дуля. Они и носили нам еду через день. Так и выживали. Конечно, мы, чем могли, делились с соседями по палате. Не будешь ведь кушать один в окружении голодных. Вот и разламывали эту вареную картофелину или бурак на кусочки.
А вокруг люди умирали, каждый день вывозили повозками множество трупов. За селом выкапывали рвы и туда сбрасывали трупы. Мы туда, к этим рвам, ездим на День Катастрофы, в другие памятные дни. Сколько моих родственников осталось навеки в этих рвах! Не меньше двадцати! Вид у нас у всех был ужасающий. То, что нам приносили из села, спасало лишь частично. Не всякий раз им удавалось уговорить полицаев, не каждый второй день они приходили, бывало, четыре-пять дней ничего не ели. Голод, постоянный голод. Люди ели, что попадалось. Летом было полегче. Там огромный парк, много зелени, вот и ели траву, листья. Потом выяснилось, что там были склады, в которых были и мука, и крупы, и всякая кухонная утварь. Но никто об этом складе не знал. Доктор Вишневский знал, он расскажет об этом. А люди сотнями умирали с голоду.
Вот еще эпизод, выхваченный из моей детской памяти. Передо мной вырастает парень: красавец с густой черной бородой, голубые глаза, худющий и… абсолютно голый, ничего на нем нет. Бродит по коридорам, заходит в палаты, протягивает руку: «А штикалэ бройт! А штикалэ бройт!! А штикалэ бройт!!!» (Кусочек хлеба!) Не наш, не украинский еврей, где-то оттуда, из румынских или буковинских евреев. Его звали Макс. Многие его жалели и делились последним. Но были и такие, которые роптали: «Максик дер мышигенер лойфт арым». (Чокнутый Максик бегает повсюду.) Я эти сцены с Максом помню и никогда не забуду, так же, как рассвет с моим избиением, о котором рассказывала. А также не забуду загаженный коридор. Тысячу раз прошу прощения у тех, кто будет видеть меня и слышать. Excuse me, excuse me. Людям некуда было ходить, а многие и не могли далеко передвигаться, вот и происходило все в коридоре. Догадайтесь сами, какой вид и какие запахи были в этих коридорах…
Это было то ли поздним летом, то ли ранней осенью, кругом было зелено. Заехала машина с немцами. Еще когда мы были в Рогозном, такое здесь, в Печоре, бывало и раньше. Мы знали эти немецкие повадки: приехать, забрать людей, увезти в неизвестном направлении. Больше этих людей не видели, исчезали навеки. Их, немцев, главный лозунг был: «Ausnutzen und fernichten» — «Использовать и уничтожить». Громадная машина, крытый фургон, полный немцев. Всех людей вывели на площадь, и начался отбор. Многих усадили в машину, в том числе мою подружку, Сарочку Мильштейн с мамой…
И опять продолжилось жалкое существование в этом лагере, известном теперь под названием «Мертвая петля». В самом деле, мертвая петля, медленно затягиваемая голодной и холодной смертью. И жестокими полицаями. Особой жестокостью «прославился» Сметанский. Есть такой поэт, Наум Гребнев. Он написал книгу стихов, в том числе о Печорском лагере, и он там называет Сметанского Степанским. Видимо, из каких-то юридических соображений. Некоторые одинокие молодые люди как-то выбирались из этой петли, уходили в гетто или в партизаны, я не знаю. А если семья, куда ты пойдешь? Поймают и в лучшем случае побьют и возвратят в лагерь, а то и убить могут.
Так, месяц за месяцем, подошел 1944 год. По лагерю поползли слухи, что Красная армия одержала ряд крупных побед, что фронт развернулся в обратном направлении. Мой брат где-то раздобыл от руки написанную листовку об успехах наших войск. Мы втихаря читали это все, и в нас стал вселяться маленький дух надежды. Правда, к этому времени в лагере осталось в живых человек 200–300, ходячие живые трупы. Потом пошла стрельба, все ближе и ближе. Люди попрятались, кто куда. В подвалы, в склепы Потоцких.
Наконец на территорию лагеря въехали машины с советскими солдатами, в касках, сапогах. Была весна. Еще холодная, лежал снег, сверху наст, под ногами кашица. Такой я запомнила эту весну. Я увидела этих солдат, поняла, что это наши, выбрала одного, помню, усатого, и прильнула к нему, вся в слезах. Он обнял меня одной рукой, другой порылся в кармане, достал кусочек сахара, обдул его и дал мне. Затем отвернулся и сделал вот так рукавом шинели.
Позже, когда немного успокоились, выяснилось, что у него в Белоруссии немцы расстреляли семью: девочку моего возраста, мальчика и жену. Мы попросились к солдатам на машину, и нас привезли в Шпиков. Приехали. И что? Куда идти? Дома нет, одни руины. В тот домик, в котором мы находились в гетто, поселился дядька и открыл свой бизнес: стал делать копченые колбасы. Но когда мы вернулись, он немедленно освободил нашу комнату. Через какое-то время нам помогли, понемногу обустроились…
Дальнейший рассказ моей собеседницы, полный трагизма и всяких перипетий, в том числе приятных, я опускаю, приведу лишь слова Евгении, сказанные в завершение интервью.
– У нас принято называть людей по имени-отчеству, а за границей, в частности, в Америке, только по имени. Уважаемый сэр, мистер Стивен Спилберг! Вы делаете большое, нужное, умное, доброе дело! И за это вам мой нижайший, мой благороднейший поклон.
За то, что вы самый человечный из всех людей, которых я знала. Потому что я смогла рассказать все, что с нами происходило во время войны. Когда меня спрашивали, где я была во время войны, я отвечала, что была в эвакуации. Слово «оккупация» нельзя было произносить, было опасно.
Я бы хотела обратиться ко всем, кто будет смотреть и слушать мое интервью. Берегите мир! И запомните: война — это ужас. Ужас для всех людей, не только евреев. Война — это Бухенвальд, Освенцим, Треблинка, Равенсбрюк, Печора, тысячи лагерей, где погибли миллионы людей. Еще и еще раз прошу: берегите Мир!
Подготовил Морис БРОНШТЕЙН

SCAN0001Вышла в свет книга «Мертвая петля. Интервью с узниками Печорского концлагеря». В книгу вошла часть интервью, взятых автором в рамках программы Фонда Стивена Спилберга «Пережившие ШОА» в Украине и США. Кроме рассказов бывших советских узников гетто и лагерей, в книге представлены свидетельства румынских евреев, депортированных в Украину в годы войны, а также материалы о спасении датских евреев.
Дополнительные сведения о книге можно получить у автора по тел. в США 925-287-9457 или по e-mail: morisb@sbcglobal.net

Наши люди